01:39 



детской не горел свет, хотя солнце уже давно перекатилось на заднюю сторону дома, и в комнате с окнами на восток было сумрачно и уютно. Горчичный сидел на бледно-зелёном ковре, обняв свои тощие маленькие коленки и смотрел в одну точку невидящим взглядом. Вот уже около часа он весь был слух. Сегодня его отец возвращался домой и сердце Горчичного кипело в горячем источнике радости и тревоги. После того как адмирал Янтарный был тяжело ранен в схватке с пиратами, его сын ещё больше о нём беспокоился. Вдруг доктора снова откажутся выписывать отца? Вдруг что-то случится в дороге или ему придется отбыть на службу, не заезжая домой? Увязнув в тяжелых мыслях, он не мог отвлечься ни на игру, ни на книгу, которая грустно лежала открытой у его ног.
Горчичный каждый раз ждал приезда отца так же сильно, как остальные дети ждали дня рождения или нового года, даже ещё сильнее! Отец был единственным близким ему человеком и Горчичный любил его очень сильно, в его маленьком замкнутом мире не было места кому-то ещё кроме отца.
Его мать умерла, когда мальчику было всего три года. Он её не помнил и не скучал по ней, но, не смотря на это, бывал на могиле у матери почти каждый день. Он ходил туда сколько себя помнил. Поначалу его приводила Персиковая, старая няня его покойной матушки, а потом он запомнил дорогу и приходил один. Горчичный мог долго бродить по кладбищу, ему нравилась та особенная тишина, что окружала могилы и склепы, нравилось наблюдать как играло солнце на гладком блестящем граните и белом мраморе. В отличии от всего его окружения, мальчик не верил в Дифракцию - свод положений о происхождении всех разумных существ на земле. Его раздражали разговоры о призраках и загробной жизни, которые к слову были одними из самых любимых как на светских приемах так и среди прислуги, и он страшно злился, когда отец или Персиковая пытались ему передать привет с того света от матери. Горчичный был уверен, что эта дурацкая шутка, которую все поддерживают по настоянию отца, но прощал окружающим их "дремучую глупость и бессмысленную веру в бессмертие". За исключением этой единственной занозы, Горчичный отца боготворил и робел даже слово сказать ему поперёк. Но послушание его заканчивалось, как только его отец нанимал очередного гувернера...
Кто-то свистнул с крыши и закричал: “едет, едет!” и со двора понесся шум и топот. Горчичный вскочил и приник к стеклу носом, растопырив ладошки. Взгляд его выхватил очертания черного автомобиля, медленно и чинно скользящего по главной аллее.
— Отец, — прошептал он, радостно улыбаясь, и пейзаж в миг расплылся перед глазами.
Чтобы встретить отца самым первым, Горчичный выскочил из дверей тёмной детской и помчался по залитому солнечным светом широкому коридору.
Его по городским меркам длинноватые кудрявые волосы горчичного цвета переливались в золотистых лучах. Бархатный костюм фисташкового оттенка, немного потёртый на локтях и коленях, сидел на нём почти так же идеально, как и год назад. За всё это время мальчик почти не прибавил ни в росте, ни в весе, из-за этого новые гольфы, купленные предусмотрительным отцом на вырост, то и дело норовили сползти с тонких ног, заставляя останавливаться и подтягивать их до колен. Вот он минул коридор и поскакал вниз по лестнице. Новые полосатые обои из бумаги мелькали перед глазами, и с непривычки голова от них немного кружилась. Изумрудная ковровая дорожка заглушала частый стук его каблуков. Широкие полированные перила из красного дерева скользили под пальцами, усиливая чувство радости от предвкушаемой долгожданной встречи. Но, добежав до первого этажа, мальчик затормозил у окна. Модные лаковые ботинки с круглыми пряжками собрали две складки на тёмно-красном узорном ковре, привезённом отцом откуда-то с юга. Горчичный не обратил на это внимания, он увидел кое-что более интересное и на всякий случай спрятался за занавеской. Из автомобиля, остановившегося напротив лестницы, вышел совершенно незнакомый ему человек высокого роста и подал руку его отцу, помогая выбраться из машины. Мальчик знал из письма, что отец его сильно хромал и был вынужден ходить с тростью, он даже невольно дёрнулся, когда убедился в этом, но он ничего не знал о том, что отец нанял себе личного помощника. Разглядеть незнакомца подробнее было невозможно, тот стоял, повернувшись к нему спиной. Зато Горчичному хорошо было видно смеющееся лицо отца и это не могло не вызвать ревности в юном тоскующем сердце. Поджав по привычке губы, с хмурым лицом он вышел в открытую дверь. Его чуть не сбил с ног мажордом Платиново-Серый, который, извинившись с поклоном, убежал в дом. Прочие слуги уже суетились вокруг, поднимая по лестнице вещи адмирала и его сопровождающего: походные саквояжи, чемоданы и много объёмных пакетов, должно быть обновок и разных подарков для сына из городских магазинов. Но для Горчичного главным подарком было лишь возвращение в дом отца. И поэтому, встретившись с ним с ним взглядом и увидев на его лице улыбку, Горчичный забыл о своей мимолётной ревности и бросился вниз по лестнице прямо к нему в объятья. Он так боялся, что отец немедленно уедет по делам государственной важности, боялся не просто так — однажды такое уже случилось, что вцепившись в его спину, первое время не мог разжать пальцы, а после они ещё долго подрагивали от напряжения. Адмирал Янтарный молча стоял, обнимая мальчика за плечи и прижимая к себе, и его улыбка пряталась в красиво постриженных янтарных усах. Он положил подбородок сыну на голову и тут же убрал.
— Ты вырос? — спросил он с некоторым сомнением.
— Это каблуки, — ответил Горчичный, не отнимая лица от его груди и прижался к нему сильнее.
Но как бы ни были приятны объятья после разлуки, долго стоять на одном месте адмирал не любил, а при травме своей и не мог, поэтому он похлопал мальчика по плечу и сказал ему ласково:
— Полно, хватит уже этих нежностей, ты заставишь нашего гостя думать, что я идеальный отец, а ведь это совсем не так, — он усмехнулся, глядя в серьёзное лицо мальчика, — Я пошутил, — добавил адмирал и потрепал сына по волосам.
Но Горчичный всё равно насупился. Он считал отца идеальным человеком, мечтал быть похожим на него во всём, и когда слышал критику в адрес своего идеала - как правило это была самокритика, никто другой не осмелился бы на такое - мальчик сильно расстраивался. Ему становилось обидно и горько, он словно терял свой единственный ориентир и сердце его наполнялось тоской, а глаза слезами. Но разрыдаться перед незнакомцем было бы совсем некрасиво, и, утерев глаза рукавом, Горчичный повернулся к нему и оглядел с ног до головы. Вблизи этот человек казался просто огромным! Мальчик даже не думал, что люди бывают такими высокими! Никто из их слуг или гостей, что бывали в доме, не мог с ним сравниться! Он был выше адмирала на целую голову! Но больше всего Горчичного поразило лицо незнакомца. Высокий лоб, крупный нос, широкий с ямочкой подбородок и высокие скулы выдавали в нём человека из дальних мест. Горчичный вспомнил, что видел подобные лица в книгах с приданиями северных народов, и в этих приданиях жители дальних племён описывались как суровые и волевые люди, порой даже жестокие, мальчик считал, что иметь с ними дело опасно. То, что отец его завел дружбу с одним из таких людей насторожило Горчичного, ничего хорошего в его понимании такое знакомство не предвещало. Чужестранец смотрел на него с интересом и, казалось, видел насквозь, что мальчику совершенно не нравилось. И хотя у громилы был всего один глаз, а второй закрывала повязка, его вполне хватало, чтобы остолбенеть от изучающего пытливого взгляда.
— Пират, — прошептал Горчичный и, обернувшись, спросил у отца. — Пап, зачем ты привёз пирата?
Адмирал Янтарный, казалось, смутился, хотя обычно его нелегко было смутить, улыбнулся своему сопровождающему и, наклонившись к сыну, заговорил в подчеркнуто вежливой манере:
— Это мой сослуживец, Горчичный. Я его пригласил провести в нашем доме отпуск, так что будь радушным хозяином и не дерзи!
— Разве это не твой личный помощник? — удивился Горчичный, широко распахнув свои бледно-зелёные, фисташкового оттенка глаза.
— Я ещё не настолько стар и беспомощен, чтобы мне нужен был помощник, — ответил Янтарный уверенно и, спохватившись, добавил, — Однако, я ещё не представил тебе нашего гостя.
— Прошу прощения, адмирал, — прервал адмирала незнакомец приятным низким голосом. — Но позвольте мне представиться самому.
Горчичный прежде не слышал таких голосов. Хоть отец его по долгу службы и положения в обществе много командовал, он всегда делал это тихо и вкрадчиво, так, что невозможно было для слуг сопротивляться его воле. Но Горчичный никогда не мог даже представить себе, как его отец командует на корабле. Голос же этого человека больше всего напоминал голос отважного военачальника. В нём чувствовались благородство и великодушие обладателя, воина, готового на всё для защиты родины. Горчичному так и слышались его выкрики на всю палубу во время шторма или штурма.
— Мичман Бордовый, — он приложил к груди правую руку в белой перчатке и слегка поклонился.
Горчичный мельком взглянул на другую кисть руки, почему-то закованную в металл, как в средневековые латы. Возможно, Бордовый её обжег или даже лишился. Горчичный нахмурился, ощутив его боль как свою на короткий момент. Но даже это не смогло заставить мальчика промолчать.
— Всего лишь мичман? — разочарованно фыркнул он. — Я думал, уже капитан!
Бордовый взглянул на него и на мгновение во взгляде мелькнуло что-то совсем ещё мальчику незнакомое, но очень волнующее, заставляющее язык занеметь, а разум забыть обо всём на свете. Он даже вздрогнул слегка, услышав голос отца за спиной.
— Что вы себе позволяете, молодой человек? — хоть отец говорил с ним ласково, мальчик знал, что таится за этой непроницаемой ширмой и поспешил извиниться, но, видимо, вышло не убедительно. — Мы с тобой позже поговорим. Не держи зла, Бордовый, мне нелегко заниматься его воспитанием на расстоянии. Право слово, я худший отец на свете! - адмирал сокрушенно покачал головой.
Горчичный взволнованно обернулся к отцу и опять посмотрел на Бордового.
— Ну что вы, адмирал, он просто чудо! — заверил мичман Янтарного, и опустив взгляд на его сына, добавил. — Совершенно очаровательный мальчик. Простите ему эту малость, он слишком давно не видел отца. Не хотите же вы наказать его в такой замечательный день?
Горчичный сжал кулачки от захлестнувшей его бури эмоций. Ему совершенно не нравилось, когда с ним сюсюкались, как с младенцем! И тем более не понравилось, что за него кто-то попросил перед отцом! А ещё его невероятно задело снисходительное самодовольное выражение лица Бордового. И он решил про себя, что нежданному гостю эта вольность с рук не сойдет.
— Пожалуй ты прав, — адмирал обнял мальчика и прижал к груди, но Горчичный даже оттуда, из-под родительского крыла продолжал смотреть на Бордового, как на врага. — Я его слишком давно не видел, чтоб тратить время на эти мелочи. Пойдемте в дом! Ужасно устал с дороги и к тому же не прочь подкрепиться!
Как раз в этот момент подоспел мажордом — сообщить, что покои для адмирала и его гостя готовы и скоро будет подано на стол.
— Вот и чудненько! — обрадовался адмирал.
Платиново-Серый вернулся в дом. Адмирал махнул водителю и тот неторопливо повел чёрный поблескивающей крышей на солнце автомобиль к воротам поместья. Отпустив сына, Янтарный медленно пошел к лестнице, опираясь на трость. Горчичный поспешил помочь ему подняться, но отец строго запретил это делать, не желая выглядеть немощным, и мальчик послушно пошёл за ним следом, самонадеянно готовясь поймать, если тот оступится. А рядом с ним вышагивал Бордовый. Его мощные ноги в высоких коричневых кожаных сапогах уверенно поднимали громилу по лестнице, напрасно Горчичный желал, чтобы тот оступился и полетел вверх тормашками. Чувствуя на себе навязчивый взгляд, мальчик сам не желал больше смотреть в его сторону, однако мичман всё же заставил обратить на себя внимание, произнеся тихим и деликатным тоном, немного склонившись над ним:
— Прошу прощения, кажется у вас соскользнула левая гольфа.
Горчичный вскипел от этого пуще прежнего и, подняв недовольный взгляд, прошипел:
— Знаю я! — помимо прочего его раздражало ещё и то, что он начал краснеть, а Бордовый всё шире растягивал в самодовольной улыбке тонкие губы.
— Позвольте спросить, а откуда на вашем лице эти миленькие веснушки в тон глаз, вы ведь Горчичный?
Такого вопроса мальчик не ожидал. Никто никогда не находил этот дефект его кожи “миленьким”, и уж точно никто кроме него не подмечал, что мелкие бледно-зелёные пятнышки, в обилие покрывающие всё его лицо и тело, были такого же цвета, как и глаза. Горчичный уже привык воспринимать свою особенность как нечто неприглядное, но не потому, что сам так считал, а потому что его окружали монохромные люди. И от некоторых из них, не особенно умных, он даже слышал, что не будь этих жутких пятен на его лице, напоминающих болотную сыпь, он был бы похож на прекрасного лесного эльфа. В глубине души Горчичный считал, что даже отец стыдился его из-за этой особенности. И вдруг совершенно ему чужой человек, который успел произвести на него не самое лучшее впечатление, так точно попал в его слабое место, что резкое сочетание боли от застарелой обиды, удивления и радости от неожиданного комплимента и предвкушения реакции адмирала на такое смелое заявление заставило маленького Горчичного гордо вздернуть ещё по-детски немного курносый нос и уверенно ответить:
— Мама говорила, что меня Луна поцеловала.
Услышав его слова, адмирал остановился на лестнице, развернулся и взволнованно спросил:
— Она приходила к тебе?
Мальчик добродушно ему улыбнулся, в который раз поражаясь вере странных взрослых во что-то совершенно невообразимое. Ничего другого от своего отца он и не мог ожидать.
— Нет, конечно. Я слышал об этом от Персиковой.
— А, ну да, разумеется, — задумчиво закивал Янтарный. — Что здесь может случиться? Тем более я бы уже давно знал, — он медленно поковылял к дверям, а Горчичный с Бордовым молча пошли вслед за ним.
В обеденной комнате, где они собрались через полчаса, стол ломился от разнообразных блюд, и мужчины практически не разговаривали, уплетая за обе щёки, а Горчичный имел возможность сравнить их. Отец его не зря был примером для подражания. Каким бы голодным он ни был, всегда вел себя за столом как истинный джентльмен и придерживался этикета: ел не спеша, аккуратно, регулярно промокал губы салфеткой, и, разумеется, знал что надо есть какими приборами. Бордовый бросил эту науку, даже не приступив к ней. Одной вилкой он брал и мясо и рыбу, а за перепелиные ножки и вовсе схватился рукой. А ещё умудрился набить полный рот еды как раз в тот момент, когда адмирал решил произнести торжественный тост. Горчичного поражала та непосредственность, с которой их гость шуровал в тарелке. Он даже подумал, что если б тот не заплел свои длинные волосы в косу, все они уже были бы в соусах! Прическа Бордового заслуживала отдельного внимания. На свете не могло существовать ещё одного столь же несчастного человека, которому бы так не подходила коса! Хоть она и была широкой и плотной, волосы, видимо, не привыкшие к порядку, выбивались из каждого витка и торчали в разные стороны, из-за чего коса походила на ёршик трубочиста. В противовес ему адмирал, чья стрижка, бакенбарды и усы всегда выглядели идеально, был пожалуй даже немного скучен на вид. Горчичный старался совсем не смотреть на Бордового, чтоб ненароком не подавиться от смеха, но взгляд его то и дело соскальзывал к громоздкой широкоплечей фигуре. Даже если бы этот чужак ему вдруг понравился, Горчичный в жизни бы сам себе не признался! Но было в его манерах помимо смешного и нелепого что-то неописуемо притягательное и неожиданно близкое. И Горчичный злился сам на себя за это. Ведь его отца никто никогда не смог бы ему заменить!
Когда с обедом было покончено, мужчины решили скоротать вечер за партией в карты и расположились в гостиной перед камином. Янтарный в порыве сытого благодушия разрешил сыну остаться с ними до девяти. Здесь было темновато из-за задернутых штор. Адмирал не любил время между закатом и полноценной ночью, потому предпочитал зашторенные окна в это время суток, как всегда скрывая от взгляда сына дивные сумерки, полные теней и загадок. На специальном низковатом игровом столике, поставленном прислугой, выросла бутылка вина и пара широких бокалов. Адмирал ещё не дозволял сыну употреблять крепких напитков, и даже сидр был еще под запретом, но Горчичного в тот вечер не занимали подобные мелочи. Сев рядом с отцом, он получил целых два удовольствия разом: смог лезть в его карты, иногда подсказывая, если предполагаемый ход казался ему не очень хорошим, и рассматривать гостя не привлекая особого внимания.
Мальчик заметил, что насытившись их гость начал вести себя более подобающим образом. И когда он заговорил, оказалось что его очень даже интересно послушать. Хоть Бордовый и был человеком далеко не их круга, в нем удивительным образом не было той особенной грубости, присущей обычно простолюдинам. Без сомнения это был человек всесторонне образованный; он мог поддержать любую беседу и имел по многим вопросам довольно оригинальное мнение, это Горчичный понял по тому, как его отец реагировал на высказывания гостя. К тому же Бордовый, казалось, нарочно подчеркивал своё происхождение какими-то не свойственными его новому кругу знакомых жестами или выражениями, чем невероятно забавлял адмирала Янтарного и вызывал оторопь у его сына. Но такое вольное поведение шло мичману неимоверно, как и его идеально пошитый по фигуре костюм, отличающийся от формы лишь цветом и украшениями. Бордовый для обыкновенного солдата выглядел очень прилично и даже щеголевато: пурпурно-белые узкие брюки, заправленные в начищенные до блеска сапоги, отлично сочетались с бордовым камзолом, украшенным золотыми узлами и двумя рядами блестящих пуговиц. Из-под широких манжет камзола выбивались мелкие нежнейшие кружева рукавов рубашки, такие же кружева в обилии украшали её расстегнутый ворот. Жилета на мичмане не было, и сквозь рубашку отчетливо различалась крепкая грудь. Горчичный невольно поёжился, представляя как должно быть холодно Бордовому в конце апреля в такой лёгкой одежде. А тот, как услышал его, спросил дозволения адмирала снять свой камзол, сетуя на непривычную теплоту помещения.
— Можешь даже не спрашивать, чувствуй себя как дома, — махнул Янтарный рукой, осоловело глядя в карты и пытаясь выгадать с какой будет выгоднее начать ход.
От вина и камина адмирал совсем разомлел, его раненая нога лежала на пуфике ближе к огню и это не менее благоприятным образом сказывалось на его настроении, видимо боль утихла, дав ему возможность радоваться жизни.
Бордовый порывисто сложил свои карты, сунул в карман брюк, снял камзол, обходя кресло, повесил его на спинку и неожиданно взглянул на Горчичного.
Мальчик не знал куда деться от смущения. Ему показалось, что огонь из камина враз охватил всю гостиную и обступил его узким кольцом, но взгляд отвести он совершенно не мог. Бордовый сдержанно улыбнулся ему и вернулся в кресло, закинув ногу на ногу. Горчичный хотел совсем было не смотреть в его сторону, но внимание привлекла левая рука Бордового. Не только её кисть, но вся она была из металла, от самого плеча. Она притягивала и пугала, пылая под тонкой тканью рубашки золотом огня.
Они играли уже десятую с лишним партию в "якорь". Это была особая корабельная игра для долгих ночей, отличавшаяся малыми требованиями к умственным способностям, и Бордовый то ли в силу усталости адмирала, то ли из большего опыта постоянно выигрывал, разнося противника в пух и прах. Горчичный расстраивался от этого, каждый раз тормоша отца за руку, чем вызывал его снисходительную улыбку. Но в последний кон они почему-то выиграли, и Горчичный даже не понял как. Он с подозрением посмотрел в сторону гостя, но тот лишь развел руками, широко улыбаясь. И всё же было в этой победе что-то неловкое, но кроме мальчика на этом никто не хотел заострять внимания.
Когда адмирал сообщил, что время Горчичного вышло, и что он сам уложит своё дражайшее чадо в постель, мальчик был в полном восторге. Он хотел поскорее проститься с гостем и уйти с отцом в комнату, показать ему книжки, которые он успел прочитать за время их долгой разлуки, поделиться какими-то жизненными наблюдениями, но адмирал был нерасторопен и ещё около четверти часа не мог собраться с силами, чтобы подняться с кресла, лишь то и дело кряхтел, как дряхлый старик, и бормотал, что, кажется, он перебрал.
Всё это время Бордовый пытался отвлечь его праздными разговорами, вспоминая каких-то общих знакомых, а между делом поглядывал на Горчичного. Он не мог сдержать улыбки при виде миленького, сонного, но при том очень подвижного личика. Мальчика он смущал, а от смущения тот всегда только злился. Ему совершенно не нравилось быть пред этим северным чужаком букашкой на листике, а именно так он себя чувствовал под его пронизывающим взглядом.
Наконец адмирал смирился с тем, что сам подняться не сможет и попросил Бордового протянуть ему руку помощи, тот, разумеется не отказал, а после предложил проводить их обоих, но Горчичный дёрнул отца за рукав, хмурясь.
— Не стоит, друг мой, я справлюсь и сам. А если ты меня подождёшь, мы продолжим нашу беседу.
— О чём речь, разумеется подожду, — заверил мичман.
Пока адмирал с сыном медленно покидали гостиную, Горчичный до самой двери продолжал себя чувствовать неуютно, будто ему в спину кто-то смотрел. Он даже хотел резко оглянуться, чтобы застать врасплох надоедливого наблюдателя, когда под конец ему удалось сделать это, Бордовый сидел в кресле и зачарованно наблюдал за огнем, пылавшем в камине. Рыжие блики мелькали на его белой рубашке и на распущенных волосах, спокойно лежавших теперь по плечам. Горчичному в этот момент он показался невероятно красивым. Весь его прежде воинственный образ был преисполнен умиротворения и покоя. Но вдруг адмирал очень тихо позвал сына по имени, выражение лица гостя мгновенно переменилось, и он уставился на мальчишку своим любопытным глазом. Словно очнувшись от сна, Горчичный весь подтянулся, нахмурился, мстительно зыркнул на него и отвернулся.
Пока они медленно шли с отцом до детской комнаты, мальчик, прежде хотевший всё на свете рассказать своему отцу, отчего-то молчал. Он и сам не мог взять в толк, что его гложет, только щеки горели не переставая. Отец его не торопил, ему тоже было о чем помолчать. Каждый шаг давался ему с огромным трудом и болью, которой он прежде никогда не испытывал. Надо ли было ему привыкать к такому, как советовали врачи, или стоило поискать выход из этого страшного тупика - Янтарный пока что не мог решить. Боль отнимала все его силы и искривляла его восприятие мира до неузнаваемости. Хорошо, что он помнил ещё каким был раньше, хорошо, что его наблюдательный мальчик не заметил в нём перемены, значит ещё была возможность вернуть себе прежний вид и жить дальше в привычном ритме.
Войдя в свою комнату, Горчичный без церемоний скинул ботинки, и гольфы легко слезли с ног вместе с ними. Янтарный уселся в одно из двух миниатюрных кресел, пристроил трость рядом, и молча начал рассматривать обстановку. Здесь всё было по-прежнему и навевало на адмирала тоску по ушедшему счастью. К тому же у адмирала с сыном всегда были разные вкусы в вопросах гармонии и меры. Кровать с кобальтово-синим пологом, расшитым звёздами, всё так же была велика для одного малыша. На бледно-зелёном ковре на полу стоял маленький столик с кривоватыми башнями книг, из которых торчали ленты закладок режущих глаз цветов. Старая деревянная лошадка, на которой Горчичный уже давно не качался, служила ему каждый вечер вешалкой для одежды. Но больше всего адмирал не мог выносить гобелен в этой комнате. Каждый раз, когда он смотрел на вышитую картину запуска цеппелина, Янтарный, как наяву, слышал голос жены, обращенный к их сыну: “Посмотри туда. Когда ты станешь большой, будешь летать в таком же! Ты станешь отважным воздухоплавателем!” Янтарный не понимал как Горчичный не помнил этого, и отдал бы многое, чтобы забыть это сам.
— Ты здесь совсем ничего не меняешь, — заметил он с тенью досады.
Сын ему на это ничего не ответил. Он не желал обсуждать с отцом своё окончательное решение, стараясь во всём ему подражать.
По распоряжению адмирала весь дом почти за год был приведён в порядок: отремонтированы сад и кровля, отштукатурены все потолки и перетянуты заново стены. Кое-где он даже распорядился поклеить современные бумажные обои, хотя всем было ясно, что надежнее шелка нет ничего. Но от перемен в своей комнате Горчичный отказался наотрез. Он болезненно относился к любым изменениям и новым людям в их доме.
— Странный этот Пират. Такой непонятный, — заворчал он, копаясь с пуговицами подтяжек. — Сам вроде бедный, а ведёт себя как распустившийся аристократ.
Янтарный, услышав такое определение хорошо ему знакомого сослуживца, не смог удержаться от смеха.
— Пожалуй, я расскажу Бордовому как ты его назвал, он это оценит! — воскликнул он, и засмеялся ещё сильнее, увидев растерянное лицо своего сына.
— Не скажешь!
— А вот и скажу! — и адмирал показал сыну язык.
— Не говори, ну пожалуйста, пап! — он подскочил к отцу и начал тормошить за рукав, тараторя ему на потеху: — Не говори, не говори, не говори! Не говори! — Горчичный привстал на цыпочках и уперся лбом в лоб адмирала, улыбаясь искренне.
— Ох, хорошо, не скажу, — пообещал Янтарный лениво, отмахиваясь свободной рукой.
— Точно не скажешь? — мальчик шутливо нахмурился и опять улыбнулся.
— Точно, — ответил ему адмирал и взяв за тонкую талию, затащил к себе на колени. — Нечего стоять на холодном полу!
— Папа! — Горчичный обнял его за шею и прижался сильно, как только мог. — Я скучал, — произнёс он так, будто был удивлён этому.
— Я тоже скучал, мой хороший, — Янтарный поцеловал сына в голову и обнял его в ответ.
— Пап, а кто же он всё-таки? — спросил мальчик вдруг.
— Кто? А, Бордовый? — Янтарным поймал себя на том, что чуть не уснул. Было бы очень нехорошо оставить Бордового одного и не сдержать обещания.
— Угу.
— Он действительно мичман из моей команды, — сдерживая зевок ответил он.
— И что он был на корабле, когда на вас напали пираты? — любопытничал мальчик.
— Именно так, — терпеливо ответил Янтарный.
— Хм, — Горчичный задумался.
— Да что тебе в нём не нравится? — не выдержал адмирал.
— Папа, а может такое быть, что он на самом деле пират, который замаскировался под мичмана? — спросил мальчик и многозначительно поднял брови.
Янтарный поперхнулся смехом.
— С твоей фантазией надо работать в тайной полиции!
— Я серьёзно! — возмутился Горчичный. — Он слишком красивый для простого солдата!
Янтарный изобразил на лице красноречивое удивление, и мальчик смутился.
— И его костюм, и его манеры… Он не похож на человека другого круга!
— Так пираты всегда были нищими!
— Не всегда! — оспорил мальчик, вытягивая тонкую шею вперёд и задумался. — Может он какой-то иноземный князь, изгнанный из своего государства?..
Янтарный смотрел на него очарованно.
— По-моему ты перечитал своих сказок.
— Нет же, отец, послушай! Всё сходится! — снова затараторил Горчичный, но адмирал осторожно спустил его с колен и попробовал встать. — Пока что сходится только одно… Помоги мне, пожалуйста! — попросил он Горчичного, злясь на свою беспомощность. Мальчик с радостью пришел ему на помощь, помог ему встать на ноги и протянул трость. — Спасибо, мой милый, — Янтарный погладил его по макушке и направился к кровати.
— Так что у тебя сходится? — спросил ему вслед Горчичный.
— Ты боишься признаться себе, что он просто тебе понравился. Хотя в этом нет ничего ужасного! — ответил ему отец, не оборачиваясь.
Горчичный весь съёжился, будто его окатили холодной водой.
— Неправда, — сказал он тихо.
Адмирал оглянулся и посмотрел на него внимательно.
— Опять на полу босяком? Ну-ка живо на ковёр!
Сын послушно пришёл и встал рядом с ним.
— Неправда это! Зачем ты так говоришь?
— Да не расстраивайся ты так! Это же не конец света!
— Неправда! — повторил Горчичный с плаксивыми интонациями и топнул ногой об пол.
— Ну-ну-ну, — отец прижал его голову к груди и погладил по затылку. — Неправда. Я пошутил. Просто устал с дороги и из-за этого плохо шучу. Только не плачь, пожалуйста. Давай ты переоденешься, я тебя уложу и пойду по своим делам. Ужасно хочется спать, совсем ноги не держат.
— Угу, — Горчичный кивнул и, вытерев оба глаза, начал снимать жилетку.
Когда он переоделся в пижаму, отец по привычке назвал его маленьким гномиком из-за длинного колпака и отправил под одеяло.
— Свет не гаси, хорошо? — Горчичный сонно моргал, позёвывая, и его отец чуть не упал рядом с ним, похрапывая от усталости.
— Не буду, — он поцеловал сына в пёструю щёчку, медленно встал и пошёл к двери.
— Спокойной ночи! — услышал он вслед голос, невыносимо похожий на голос покойной жены.
— Спокойно ночи, мой ненаглядный, — сказал адмирал и вышел из комнаты.
Как только Горчичный остался один, страхи и подозрения выбрались из временного заточения его богатой на закоулки молодой души.
“Не может быть, чтобы он был обычным солдатом! И с чего отец решил, что мне понравился какой-то пират? Северное отродье! Чего ему только здесь надо?! Чего здесь забыл? И чего он уставится вечно?!" — мальчик хотел перевернуться на бок, одновременно кутаясь в одеяло, но запутался в нём ногами. "Болван! Громила!" — он выдернул ногу, другую и устроился, как ему показалось, удобно. Но практически через минуту у него затекла спина, и Горчичный снова принялся ёрзать на мягкой перине, ища себе место. "Думает, если его пригласил отец, может делать что ему вздумается!" — Горчичный попытался забыться чем-то другим, но он был слишком взволнован, чтобы уснуть. "Проходимец! Отец, верно, думает, что перед ним большой оригинал! Попал во власть его обаяния! Тоже мне! В поддавки играет со мной, жалкий шулер! Оригинал вешать лапшу на уши! Я его выведу на чистую воду! Посмотрим как он тогда запоет!" — Горчичный злорадно улыбался, глядя в звездный полог, над кроватью, и сердце его наливалось ядом. Давно ему не было так легко и так весело. С тех пор как он выжил из дома последнего гувернера. Заснул он с улыбкой, и даже с веснушками был похож на лесного эльфа.

@темы: Янтарный, Платиново-Серый, Персиковая, Летопись, Империя, Горчичный, Бордовый

URL
   

Летописи и Сказания Красочного мира

главная